Что Вы ищете?

Юрий Гордон: «Я иду очень широким бреднем»

Юрий Гордон: «Я иду очень широким бреднем»

 


 

Известный типограф и шрифтовик живет на бегу. Буквально: в день он проходит 13 километров, а за год с момента появления в его жизни AppleWatchскинул шесть килограмм. В его сутках точно больше 24 часов, и параллельно он занимается множеством дел: творит шрифты, пишет картины, проводит знаменитые «Чемоданчики», читает лекции, общается с «Клубом друзей ЮГ», пробует тексты на вкус, создает карты, коллажи, книги художника – в общем, конструирует собственный язык во всех его проявлениях.

Что вас вдохновляет?

–У меня есть давно отработанная технология, которая называется «не горюй да спать ложись». Когда нужно решить какую-то серьезную задачу, я просто забрасываю в голову вводные – и перестаю об этом думать. Утром просыпаюсь – все готово. И так было с очень разными вещами вплоть до последней книжки «О языке композиции».

–Как вам кажется, с развитием технологий шрифты как-то изменились?

–Шрифты становятся чище, это естественно. Если брать за мерку человеческий глаз, то они уже достигли идеала, а глаз настойчиво просит чего-то другого.

–Какого-то хулиганства?

–Скорей другого отношения. Разные типографы по-разному отходят от того, что было определено как идеальное. В каждом новом появляющемся шрифте обязательно есть дурацкая буква. Я этим занимаюсь прицельно. Просто понял это давно, может быть, даже раньше всех. Сейчас все, что из-под моего FontLab’а выходит – все кривоватое. Дауншифтинг не всегда движение вниз, очень часто это движение вверх. От найденного технологическим обществом стандарта к чему-то более человеческому.

–Расскажите о своей теории о вкусе текста.

–Это не столько теория, сколько практика. Когда я писал вторую книгу про буквы, стал проводить эксперименты на самом себе. Смотрел, как один и тот же текст работает в разных шрифтах, как он работает с разной бумагой, разными форматами изданий, какое остается послевкусие. И понял, что действительно, шрифт на нас воздействует. Если набрать книжку определенного рода шрифтом, настроение читателя меняется.

–Это как с проектом «Мандельштам», да?

–Вторая книга «Мандельштама» – это именно тест для читателя. Впечатления от того, что прочтешь книжку, набранную Times и, скажем, Kazimir, будут разные. Шрифт сильно задает вкус. Очень мало людей понимают, что это действие шрифта. А оно есть. Дмитрий Кузьмин, поэт, переводчик, с которым я делаю обложки для журнала «Воздух», утверждал, что визуальной поэзии не бывает, это метафора. А я в своей книжке показываю: нет, не метафора, есть поэзия без слов.

 

–Если бы попросили выбрать три ваших самых показательных шрифта, какие бы это были?

–Когда-то много лет назад мы с Валерием Голыженковым, партнером по студии, пытались пересчитать шрифты, которые сделали. Тогда получилось 400. Но я не помню, сколько было сделано с тех пор.

Если говорить о самых показательных… Безусловно, тот, который я сделал самым первым – FaRer. Оммаж тем людям, которых я действительно очень люблю – Владимиру Фаворскому и Ивану Рербергу, столкновение революционного арт-деко и буржуазного модерна через конструктивизм, очень густая смесь, которую сейчас, по прошествии многих лет с 1994-го, люди считают чем-то классическим. А это совершеннейший постмодернизм.

Второй – наверное, Конкверор. Пока это у меня самый большой, 54 начертания, шрифт-завоеватель: сначала это была псевдоантиква, потом стала slab serif, потом sans serif и расползалась в разные стороны. Сейчас он культовый, его оценили лет через шесть после создания.

А третий… Пусть будет последний – Atomic Alice. Это штука, которую я сейчас практикую: делать точечные шрифты под одну книгу. В«Алису в стране чудес» на английском языке, которую иллюстрировал Кирилл Челушкин, в его мир, очень сложный и мастерски нарисованный, я должен был встроить некий шрифт. Мы договорились, что «Алиса» будет то, что Кирилл называет ньюк-панк. Я не знаю, что такое панк, что такое ньюк-панк – тем более. Но когда я его сделал, Кирилл сказал: «О! Это то, что мне надо!» – и выпустил книжку.

–Какие увас цены на шрифты?

–Стандартный порядок – около 2000 руб. за начертание. Но у меня есть очень четкая программа, как их продавать. И то, что называется «Клуб друзей ЮГ» – такая круговая система, где человек, купивший 10 начертаний, сразу получает скидку на треть, 20 – на половину, 40 – на две трети. И вот эти люди действительно у меня покупают просто за бесценок. Когда в декабре была последняя игра, они покупали начертание за 107 или 109 рублей. И надо сказать, сделали кассу.

Я ужасно люблю заниматься продажами и считаю, что эти игры и скидки – очень здорово для всех. И для меня, потому что я получаю довольно серьезные деньги. У меня было 500 продаж за месяц. 500 продаж шрифта в России (и не по одному начертанию, иногда их покупали по 20 сразу) – это 500 разных людей.

Я продавал очень дешево не потому, что низко ценю свои шрифты. А потому, что – первое, – считаю, что все должно происходить в режиме игры. Второе – я собираю аудиторию, и моя аудитория ядерная, она очень-очень плотная и мощная. Я люблю этих людей и, по-видимому, это взаимно.

–Расскажите про «Чемоданчик» и «Золотой декабрь».

–Это два страшных сэйла. «Чемоданчик» начался тогда, когда у меня даже сайта не было, и я в письмах предлагал некоторое количество шрифтов за эту фатальную цену – 500 рублей за начертание, но не по одному, а кейсом. И вот это «а ну-ка, собери свой чемоданчик» ужасно здорово подействовало на публику. Последний «Чемоданчик» был задуман для того, чтобы всех убить: никто, никогда, ни одна словолитня в мире не выкатывала 120 начертаний по очень дешевой цене.

–Это еще и грамотный маркетинговый ход: увидеть, что сейчас в тренде.

–Те, кто у меня покупает – особая категория людей, немножко чокнутые. Обычно это маленькие студии, фрилансеры. Эти люди могут себе позволить быть не слишком модными. Или наоборот, очень продвинутыми: вот это еще не вошло в тренд, а они попробуют. Или вообще мыслят в категориях 1955 года, а у меня и такие шрифты есть. Или сидят где-нибудь в Иркутске: есть небольшая фирма, которая скупила вообще все, им хотелось.

А под Новый год я решил сам себя убить, мне уже бороться было не с кем. И сделал акцию «Шрифт на сутки»: 500 рублей, но ограниченное время. Это была постоянная ночная работа: я прихожу в 0 часов, все должно быть готово, люди уже сидят, ждут. В 0 часов 3 минуты – пошли покупать.

Надо будет еще что-то такое провернуть. Под Новый год или на день рождения 18 июня, у меня две точки отсчета.

–В последние годы Гордон-художник стал не менее известен, чем Гордон-дизайнер.

–Последние десять лет я занимаюсь, фактически, одним-единственным делом: пытаюсь в общественном сознании перестать быть шрифтовиком. В какой-то степени мне это удалось. В прошлом году были две выставки, где никаких шрифтов близко не было: одна – живописи, другая – всего остального: и коллажей, и графических работ, и книжек, и многого другого. Я иду очень широким бреднем. Надеюсь в ближайшее время заняться уличной скульптурой или, может быть, малой архитектурой.

–Ваши картины все разные, но при этом рядом с ними приятно находиться…

–Спасибо. Они на то и рассчитаны.Для меня нет разницы, какая будет стилистика. Я работаю с текстом, вербальным и визуальным, и это важно. Неслучайно у меня на каждой картинке подписи – «Это тот не тот чайник». У меня нет ностальгии, Советский Союз для меня очень далекое и противное место. Но есть желание сказать собственный текст собственными словами.

–Картина с чайником – характерная вещь, очень много слоев в ней видны.

–Разумеется. Главный способ работы у меня – вытаскивать кроликов из пустой головы: я закрываюсь полностью и стараюсь себя вычесть из мира, чтобы понять, что там внутри отвечает на эту задачу. И все картинки сделаны именно так.

Всё, что здесь есть, заняло от 15 минут до часу, даже коллажи, которые требовали большой подготовки. Хорошо, когда есть идея в голове, а то ведь бывает, что ее и нет.

–Действительно работы создаются из ниоткуда?

–Вообще творчество, это когда ты идешь по коридору и обнаруживаешь дверь. Всегда ходил -- не было. Выходишь – а там сад. Это то, чего я пытаюсь добиться.

Главная для меня тема – с одной стороны сказать как можно короче, то есть минимализм-минимализм-минимализм. А с другой – не попасть в анекдот, потому что это сделать очень просто, и большая часть искусства, начиная с романтиков, легко в него попадает. Поэтому нужно, как Мандельштам говорит, чтобы смысл слова торчал во все стороны. Чтобы картинка каждый раз была не равна себе.

–Над какой новой книгой вы работаете?

–Была «Книга про буквы», сейчас будет «Книга про мои буквы». Она началась как раз с продажи шрифтов на сайте. В тот момент, когда я их продавал, вдруг понял, что мне интересно про них рассказывать, за каждым стоит то смешная, то дурацкая история. А когда я начал про них рассказывать, публика потребовала продолжения. Когда за декабрь у меня придумался 31 рассказ, я вывесил картинку – вот будет книжка. Я надеюсь с ней успеть в этом году.

 

–Расскажите о переводе шрифтов. Какие заказы дались сложней всего?

–Мы уже давно этим не занимаемся, все это было в первые годы, когда в России вообще ничего не было. Сейчас-то уже шрифтов много, а главное – в нас верят, в то, что мы легко можем сделать что-то оригинальное.

Первые заказы были, когда появился Rolling Stone. Самый тяжелый шрифт, конечно, был Serapion Франтишека Шторма. Потому что это постмодернистский шрифт с огромным количеством аллюзий на всю историю типографики. Это был очень пастернаковский перевод: не про то, что было там, а про то, что будет здесь.

–Если сравнивать Россию с Европой по шрифтам…

–У нас их в десять раз меньше. Сейчас в России типографическая революция, и в этом смысле мы даже побыстрей движемся, чем многие в мире. Когда дизайнер хочет сказать красиво, он сразу начинает разговаривать латиницей. Но пока мы остаемся в пространстве кириллицы, и стали в нем гораздо свободней. Похожее было в районе 1914-17 года, «Мир искусства», потом конструктивисты, но затем все резко съежилось. И то, что происходит сейчас, меня ужасно радует.